ПРИГОВОР

Именем Российской Федерации

12 июля 2021 г. г. Ростов-на-Дону 

Ростовский-на-Дону гарнизонный военный суд в составе председательствующего Браславцева С.В., при помощнике судьи Кладинове А.Д. и секретаре судебного заседания Степаненко Л.С., с участием государственных обвинителей – помощников военного прокурора гарнизона Ростов-на-Дону 

<

...> ФИО1 и ФИО2, подсудимого ФИО3, защитника – адвоката Оганесяна Б.Г., а также потерпевшего С. Б.Э. и представителей потерпевших – Р. Р.И., А. А.Г. и П. Т.Б., в открытом судебном заседании, в присутствии личного состава, рассмотрел уголовное дело в отношении военнослужащего войсковой части №00000 

<

...> 

ФИО3, родившегося ДД.ММ.ГГГГ в 

<

адрес>, несудимого, 

<

...> образованием, 

<

...>, проходящего военную службу по контракту с сентября 2015 г., зарегистрированного по месту жительства по адресу: 

<

...>,

обвиняемого в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 350 УК РФ.

Судебным следствием военный суд

УСТАНОВИЛ:

ФИО4, в период времени с 9 часов 30 минут до 10 часов 00 минут 14 июня 2019 г., находясь на участке полевой дороги в пределах около 190 метров от конца дороги руководства по направлению движения в сторону тактического поля, в северо-восточной части директрисы БТР на территории полигона «Кузьминский» (далее – полигон), расположенного в Мясниковском районе Ростовской области, будучи механиком-водителем технически исправной боевой командно-штабной машины 1В15-1 на базе многоцелевого тягача легкого бронирования (далее – МТЛБу), бортовой № 301 (далее – КШМ № 301), не убедившись в безопасности своих действий, начал движение на этой КШМ, в результате чего совершил по неосторожности наезд на военнослужащего войсковой части №00000 сержанта С. Э.Б., одежда которого, а в последующем и его правая половина тазовой области и верхней части бедра попали в механизм протяжки гусеницы с правой стороны этой КШМ.

Этими действиями ФИО4 нарушил требования п. 1.5 Правил дорожного движения Российской Федерации, утвержденных постановлением Совета Министров - Правительства Российской Федерации от 23 октября 1993 г. № 1090, обязывающие участников дорожного движения действовать таким образом, чтобы не создавать опасности для движения и не причинять вреда, п. 25 Наставления по автомобильной службе, утвержденного приказом заместителя МО РФ от 29 июня 2014 г. № 585дсп, предписывающие механику-водителю знать и точно соблюдать правила дорожного движения, соблюдать требования безопасности при эксплуатации боевой машины, п. 2 приложения № 1 Курса вождения боевых и специальных машин Сухопутных войск, введенного в действие приказом Главнокомандующего Сухопутными войсками от 14 августа 2011 г. № 132, предписывающие в целях выполнения требований безопасности при вождении боевых машин начинать движение машины только по команде руководителя занятия и только после подачи звукового сигнала, а также запрещающего начало движения без подачи предупредительного сигнала.

В результате указанного дорожно-транспортного происшествия (далее – ДТП) С. получил телесные повреждения, опасные для жизни, которые повлекли за собой его смерть.

Подсудимый ФИО4, будучи допрошенным в судебном заседании, виновным себя в совершении инкриминируемых ему деяний не признал и показал, что 14 июня 2019 г. он на КШМ № 301 за пределы парка боевых машин (далее – парк) не выезжал, о причинах и обстоятельствах смерти С. ему достоверно ничего не известно.

Несмотря на непризнание ФИО4 своей вины, его виновность в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 350 УК РФ, подтверждается совокупностью исследованных в судебном заседании доказательств.

Так, потерпевший С. Б.Э. в судебном заседании показал, что его сын – С. Э.Б. погиб 14 июня 2019 г. при прохождении военной службы по контракту в войсковой части №00000. Причины смерти сына ему достоверно не известны, однако из материалов уголовного дела он знает, что сын погиб не от огнестрельного ранения, как хотела убедить его в этом гражданка К., которая во второй половине сентября 2019 г. приезжала к нему с целью оградить ФИО4 от подозрения в гибели его сына.

Из оглашенных в порядке ч. 1 ст. 281 УПК РФ показаний потерпевших С. Г.С., Т. З.Б. и С. Е.Б. от 1 августа 2019 г. (л.д. 237-240, 245-248, 253-256 т. 8), каждой в отдельности, следует, что они общались с С. Э.Б. последний раз 13 июня 2019 г., а 18 июня 2019 г. узнали о его гибели.

Из оглашенных в том же порядке показаний свидетеля Х. от 21 июня 2019 г. (л.д. 210-216 т. 8), знакомой С., следует, что она утром 14 июня 2019 г. разговаривала с С. по телефону, когда он находился в поле, после этого он на связь не выходил.

Из согласующихся между собой оглашенных в порядке ч. 1 ст. 281 УПК РФ показаний свидетелей Р. (л.д. 28-50 т. 3), М. (л.д. 113-127 т. 3), Ф. (л.д. 80-87 т. 3), ФИО5 (л.д. 128-139 т. 3), П. (л.д. 145-158 т. 3), Л. (л.д. 90-102 т. 3), А. (л.д. 103-112 т. 3), военнослужащих войсковой части №00000, каждого в отдельности, следует, что утром 14 июня 2019 г. С. в составе рабочей команды убыл в район войскового стрельбища и при возвращении обратно отстал от этой команды, разговаривая по телефону.

Согласно показаниям свидетелей Т. (л.д. 17-59 т. 3) и В. (л.д. 67-79 т.3), командиров роты и взвода, в которых проходил службу С., каждого в отдельности, С. в составе рабочей команды 14 июня 2019 г. в палаточный лагерь не вернулся, однако его поиски были организованы только 17 июня 2019 г.

Из показаний свидетелей М., П., а также А2 (л.д. 185-192 т. 5, л.д. 46-49 т. 8), Б. (л.д. 205-213 т. 5) и М. (л.д. 217-224 т. 5), участвующих в поиске С., каждого в отдельности, а также из протоколов осмотра места происшествия от 18 июня 2019 г. (л.д. 21-44 т. 1) видно, что труп С. был обнаружен около 20 часов 30 минут 17 июня 2019 г. в 1 метре от дороги, разделяющей танковую директрису и директрису БМП, на расстоянии примерно 925 метров от рубежа открытия огня.

Из показаний свидетеля Г. (л.д. 9-15 т. 8), начальника управления боевой подготовки ЮВО, следует, что 14 июня 2019 г. он на полигоне проверял организацию инструкторского занятия по разведывательно-огневому комплексу (далее – РОК), которое проходило на командно-наблюдательном пункте дивизиона (далее – КНП), при этом он уверен, что техника управления, в том числе КШМ, были на занятиях, так как рабочие места артиллерийских должностных лиц были развернуты.

Из показаний свидетеля С. (л.д. 226-232 т. 20) командира войсковой части №00000, следует, что запрета на выезд гусеничной техники 14 июня 2019 г. на занятия по РОК он не давал, таковая могла использоваться с разрешения соответствующих должностных лиц для доставки на КНП личного состава или материальной базы.

Из оглашенных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ показаний свидетеля Ш., специалиста ракетных войск и артиллерии, проводившего занятия по РОК, следует, что в период проведения этих занятий 14 июня 2019 г. в районе КНП он видел одну единицу КШМ на базе МТЛБу (л.д. 1-8 т. 8, л.д. 220-236 т. 20). Эти свои показания он подтвердил в ходе очной ставки с Р. (л.д. 223-225 т. 22), однако уточнил, что ему неизвестно, чья это была КШМ.

Свидетель Б., начальник автомобильной службы, в судебном заседании показал, что утром 14 июня 2019 г., не позднее 9 часов 30 минут, он дал команду на выезд из парка только одной единицы гусеничной техники, это была КШМ № 301 командира дивизиона Р., при выезде из парка на КШМ находился Д.. Эти показания Б. согласуются с его показаниями, данными в ходе предварительного следствия (л.д. 83-91 т. 8, л.д. 93-100 т. 22), в том числе в ходе очной ставки с Р. (л.д. 183-185 т. 22).

Свидетель Г., дневальный по парку, в судебном заседании показал, что 14 июня 2019 г. шлагбаумы на выезд из парка были открыты и что он лично видел выезд из парка КШМ на базе МТЛБу, на броне которой были военнослужащие, но чья это была КШМ, он не знает. Эти показания Г. согласуются с его показаниями, данными в ходе предварительного следствия 14 сентября 2019 г. (л.д. 156-161 т. 22), в том числе с использованием средств видеофиксации (л.д. 162-165 т. 22), а также с показаниями, данными им 27 ноября 2019 г. в ходе очной ставки с Р. (л.д. 164-166 т. 26).

Свидетель А., второй дневальным по парку, показал, что выезд из парка в парковый день возможен с разрешения командования, что утром 14 июня 2019 г. он слышал звук гусеничной техники и что при обходе парка он обнаружил, что одна единица гусеничной техники в парке отсутствовала.

Свидетель Ф., водитель Камаза, показал, что утром 14 июня 2019 г. он лично видел, как КШМ № 301 под управлением ФИО4 начала движение по парку, потом остановилась, и после того, как на броню запрыгнул один военнослужащий, эта КШМ продолжила движение и скрылась за другими машинами.

Также свидетель Ф. показал, что 15 июня 2019 г. он обнаружил в кузове своего Камаза грязный, вонючий, небрежно скрученный брезент, на что сослуживец Ч. пояснил, что этот предмет накануне вечером они с ФИО4 извлекли из КШМ № 301. Кроме того, свидетель Ф. показал, что 16 июня 2019 г. около своего Камаза он видел свежие следы, свидетельствующие о том, что Камаз выезжал со своего места в парке в ночь с 15 на 16 июня 2019 г., которых накануне не было, равно как не было 16 июня 2019 г. и вышеуказанного брезента в кузове его Камаза. Эти показания согласуются с показаниями Ф., данными в ходе очных ставок с ФИО4, Ч. и Р. (л.д. 45-48, 95-97 т. 28, л.д. 161-163 т. 26).

Из исследованных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ последовательных показаний свидетеля В., начальника разведки дивизиона, данных 1 и 2 октября 2019 г., в том числе с использованием средств видеофиксации, следует, что 14 июня 2019 г. около 9 часов он приехал на занятие по РОК вместе с Р. на Камазе под управлением М., при этом в машине вместе с ним ехали только Ч. и Н., ехал ли М., он не помнит, при этом на КНП по приезду никого не было. Военнослужащие П., Г., Т. и С2. с ними на занятия не убывали. Около 10 часов на КНП подъехала КШМ, на ней приехали военнослужащие П. и Г., привезли оборудование для КНП (л.д. 1-6, 26-30 т. 24). Эти показания В. согласуются с текстом его рукописного заявления от 2 октября 2019 г. (л.д. 31 т. 24). 

Из исследованных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ последовательных показаний свидетеля Ф., сослуживца ФИО4, данных им 7, 8 и 10 сентября 2019 г., в том числе с использованием средств видеофиксации и в присутствии адвоката, следует, что он лично видел, как КШМ № 301 под управлением Киселёва выехала из парка утром 14 июня 2019 г. (л.д. 78-82, 85-88 т. 20, л.д. 18-20 т. 26). Также из этих показаний следует, что около 12 часов того же дня ФИО4 вернулся в парк взволнованным и сообщил, что сбил человека, пояснив, что наехал на военнослужащего, когда тот спрыгнул с КШМ. Прибыв с ФИО4 по просьбе последнего к месту происшествия, он, Ф., увидел свернутый в рулон брезент, из него торчали ноги в берцах. По просьбе ФИО4 они загрузили этот брезент с трупом в корму КШМ № 301, после чего вернулись в парк.

Эти показания Ф. согласуются с его показаниями, данными на очной ставке с ФИО4 (л.д. 196-199 т. 20), в ходе которой он прямо указал на ФИО4, как на лицо, причастное к гибели С., а также с текстом рукописного заявления Ф. от 7 сентября 2019 г. (л.д. 83 т. 20). 

Из протоколов проверки показаний на месте и следственного эксперимента с участием свидетеля Ф., проведенного с той целью, чтобы установить, возможно ли поместить труп человека, завернутого в брезент, внутрь КШМ, видно, что он показал маршрут движения КШМ № 301 под управлением ФИО4 к тому месту, где лежал труп С., завернутый в брезент, а также продемонстрировал, как именно он вместе с ФИО4 загружал этот брезент с трупом в корму КШМ (л.д. 90-115, 121-131 т. 20).

Свидетель Ч., сослуживец ФИО4, в ходе предварительного следствия, в том числе на очной ставке с ФИО4 (л.д. 92-94 т. 28), а также в судебном заседании показал, что после 21 часа 14 июня 2019 г. он помогал ФИО4 извлечь из КШМ № 301 скрученный в рулон брезент и погрузить его в Камаз Ф..

Свидетель под псевдонимом И,, данные о личности которого были изменены по соображениям безопасности, допрошенный в судебном заседании в условиях, исключающих визуальное наблюдение свидетеля другими участниками судебного разбирательства, показал, что 14 июня 2019 г. ФИО4 управлял КШМ № 301 и подвозил на броне С., потом ссадил С., но перед тем как С. успел отойти, ФИО4 начал движение и С. затянуло под гусеницы КШМ. Дать более подробные показания этот свидетель отказался, пояснив, что они позволят идентифицировать его личность. Ходатайств о раскрытии подлинных сведений о лице, дающем показания, сторонами заявлено не было.

Из исследованных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ последовательных показаний свидетеля Д., командира взвода управления, данных им 23, 25 сентября и 1 октября 2019 г., в том числе с использованием средств видеофиксации, следует, что именно он 14 июня 2019 г. около 9 часов 20 минут выехал на занятия по РОК на КШМ № 301 под управлением Киселёва вместе с отделением взвода управления, затем, уже после ознакомления с детализацией своих телефонных соединений, вновь подтвердил, что 14 июня 2019 г. он «однозначно выезжал на полигон на РОК», а когда в 9 часов 46 минут ему позвонил С., то он находился в поле. В последующем Д. уточнил, что в связи с поступившим от С. звонком он дал команду ФИО4 остановиться и заглушить двигатель, после разговора с ФИО6 завел двигатель и они продолжили движение в сторону КНП (л.д. 101-108, 143-148, 159-162 т. 23). Аналогичные показания дал Д. 1 октября 2019 г. под видеозапись, которая воспроизведена в судебном заседании (л.д. 170 т. 23), такие же сведения изложены и в собственноручном заявлении Д. от 1 октября 2019 г. (л.д. 171 т. 23).

Из протокола дополнительного допроса свидетеля Д. от 7 февраля 2020 г. (л.д. 56-60 т. 28), оглашенного в судебном заседании в порядке ст. 285 УПК РФ, следует, что Д. в этот день в ходе его допроса рассказал подробности событий, имевших место 14 июня 2019 г. на полигоне, а именно о том, что по дороге на занятия по РОК они подобрали солдата, что после того, как КШМ остановилась (по его просьбе, чтобы поговорить с С.), а затем продолжила движение, ФИО4, проехав 50 метров, вновь остановился, так как увидел в зеркало лежащего на дороге солдата, которого они подвозили. Их этих же показаний Д. следует, что когда он с ФИО4 подбежали к С., то увидели у него травмы, не совместимые с жизнью, и поняли, что он мертв. Далее из оглашенного протокола следует, что Д. вместе с ФИО4 выезжали на Камазе в ночь с 14 на 15 июня 2019 г. на полигон, где сбросили труп С..

Из протокола осмотра места происшествия от 18 июня 2019 г. (л.д. 53-62 т. 1) видно, что на расстоянии около 25 м от места обнаружения трупа С. были обнаружены следы колеи, характерные для разворота автомобиля марки Камаз военного назначения.

Осмотром детализации телефонных соединений С. и Д. установлено, что разговор С. с Х. состоялся в 9 часов 26 минут 14 июня 2019 г., затем С. ни с кем не контактировал, его телефон перестал функционировать около 9 часов 53 минут 14 июня 2019 г., именно в эту минуту Д. закончил разговор с С..

Согласно протоколу осмотра места происшествия от 31 марта 2020 г. (л.д. 86-93 т. 29) вышеуказанное ДТП 14 июня 2019 г. произошло на участке местности, находящемся на полевой дороге в пределах около 10 метров от конца дороги руководства по направлению движения в сторону тактического поля в северо-восточной части директрисы БТР.

Из протокола осмотра трупа от 18 июня 2019 г. (л.д. 63-72 т. 1) и из заключения эксперта от 12 июля 2019 г. № 10 (л.д. 163-178 т. 16) следует, что смерть С. наступила в результате грубой тупой сочетанной травмы таза и правых верхней и нижних конечностей, локализация всех телесных повреждений указывает на их образование одномоментно либо в быстрой последовательности друг за другом от воздействия сухопутного безрельсового транспорта, при этом огнестрельных повреждений на трупе не обнаружено.

Из протокола осмотра одежды С. (л.д. 23-33 т. 28), заключений экспертов от 21 июня 2019 г. № 46 (л.д. 211-218 т. 16), от 26 июля 2019 г. № 51 (л.д. 46-70 т. 17), от 29 ноября 2019 г. № 83 (л.д. 31-47 т. 18), от 25 декабря 2019 г. № 85 (л.д. 202-222 т. 18), от 30 марта 2020 г. № 42 (л.д. 224-229 т. 28) следует, что характер повреждений, обнаруженных на трупе С. и его одежде, предрасполагает к суждению о возможном сочетанном виде травмирующего воздействия в виде сдавления и растяжения, что эти повреждения могли образоваться в результате попадания в механизм протяжки гусеницы КШМ на базе МТЛБу, при этом в смывах с одежды С. обнаружены те же химические элементы, что и в смывах с гусеничного механизма КШМ.

Допрошенный в судебном заседании эксперт В. полностью исключил возможность получения С. взрывной (огнестрельной) травмы, а эксперт ФИО7 уточнил, что не представляется возможным категорически утверждать о том, наступила ли смерть С. сразу же после получения вышеуказанных травм или через какой-то промежуток времени.

По заключению эксперта б/н от 10 февраля 2020 г. (л.д. 39-56 т. 19), а также из протокола осмотра предметов (документов) от 30 января 2020 г., паспорта (формуляра) серии 

<

...> № 

<

...> на машину МТЛБу, 1974 года выпуска (изделие 1В15-1, КШМ № 301, заводской № 

<

...>, шасси № 

<

...>), признанную вещественным доказательством, акта технического состояния от 6 мая 2019 г., выписок из приказов командира войсковой части №00000 от 7 мая 2018 г. № 1031 и от 15 мая 2019 г. № 1330 следует, что указанная КШМ принадлежит войсковой части №00000, введена в эксплуатацию, относится к боевой группе эксплуатации, закреплена за взводом управления дивизиона, а именно за механиком-водителем ФИО4, который был допущен к вождению и эксплуатации МТЛБу, имеет водительское удостоверение серии 

<

...> № 

<

...> и удостоверение механика-водителя МТЛБ серии 

<

...> № 

<

...> (л.д. 166-191 т. 27, л.д. 17-20 т. 28).

По заключению этого же эксперта ФИО4 нарушены положения п. 1.5 Правил дорожного движения Российской Федерации, утвержденных постановлением Совета Министров - Правительства Российской Федерации от 23 октября 1993 г. № 1090, обязывающие участников дорожного движения действовать таким образом, чтобы не создавать опасности для движения и не причинять вреда, поскольку в момент, когда С. спускался с КШМ № 301, ФИО4 начал движение, не убедившись в том, что С. отошел на безопасное расстояние и при начале движения не возникнет угрозы его жизни, положения Наставления по автомобильной службе, утвержденного приказом заместителя МО РФ от 29 июня 2014 г. № 585дсп, предписывающие механику-водителю знать и точно соблюдать правила дорожного движения, соблюдать требования безопасности при эксплуатации боевой машины, а также положения Курса вождения боевых и специальных машин Сухопутных войск, введенного в действие приказом Главнокомандующего Сухопутными войсками от 14 августа 2011 г. № 132, предписывающие в целях выполнения требований безопасности при вождении боевых машин начинать движение машины только по команде руководителя занятия и только после подачи звукового сигнала, а также запрещающего начало движения без подачи предупредительного сигнала. При этом ФИО4 для обеспечения безопасности движения, перед началом движения и в процессе продолжения движения должен был руководствоваться этими документами. Поскольку ФИО4 начал движение на КШМ № 301 в нарушение перечисленных документов, то он имел техническую возможность избежать наезда на С.. Технических неисправностей КШМ № 301 не имела, самопроизвольное её движение невозможно.

Вышеприведенные заключения экспертов отвечают требованиям ст. 204 УПК РФ, содержат полные ответы на все поставленные вопросы, ссылки на примененные методики и другие необходимые данные. Несогласие стороны защиты с выводами, изложенными в вышеуказанных заключениях экспертов, не может свидетельствовать о недопустимости этих доказательств применительно к требованиям ст. 74, 75 УПК РФ, поскольку заключение эксперта не имеет заранее установленной силы и подлежит оценке по общим правилам в совокупности с другими доказательствами.

Оценив вышеизложенные выводы экспертов в совокупности с исследованными по делу доказательствами, суд находит все эти заключения научно обоснованными и соответствующими материалам дела.

При оценке вышеизложенных свидетельских показаний суд отмечает, что они являются логичными, последовательными, данными неоднократно, в том числе с применением средств видеофиксации, в существенных деталях не имеют противоречий и согласуются как между собой, так и с протоколами вышеприведенных следственных действий и заключениями судебных экспертов. Кроме того, в этих показаниях изложены подробные сведения о деталях произошедших событий, которые могли быть известны только лицам, являющимся их участниками. Каких-либо мотивов для оговора подсудимого ФИО4 со стороны вышеназванных свидетелей судом не установлено, в материалах дела не содержится и сторонами не представлено.

При этом наличие несущественных противоречий или незначительных расхождений в показаниях вышеуказанных свидетелей, данных как в ходе предварительного следствия и в судебном заседании, суд находит обусловленными давностью рассматриваемых событий и не влияющими на достоверность этих показаний в целом, при этом полагает, что такие противоречия и расхождения не могут повлиять на правильность установления судом тех обстоятельств дела, для выяснения которых эти лица были допрошены.

В этой связи, оценив вышеперечисленные доказательства, суд признает их достоверными, допустимыми, и в своей совокупности достаточными для вывода о виновности подсудимого ФИО4 в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 350 УК РФ.

Оценивая иные исследованные в судебном заседании свидетельские показания и отвергая те из них, которые не согласуются с вышеизложенными обстоятельствами данного уголовного дела, подлежащими доказыванию и, соответственно, с приведенными свидетельскими показаниями и иными доказательствами, включая те, на которые обратил внимание суда защитник в своей речи в прениях сторон, суд исходит из следующего.

Так, из оглашенных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ показаний свидетеля Ф. от 19 ноября 2019 г. (л.д. 18-20 т. 26) и показаний, данных этим свидетелем в судебном заседании, следует, что он отказался от своих вышеизложенных показаний и заявил, что все эти показания против ФИО4 он дал под давлением следователей и что ему ничего не известно о причастности ФИО4 к гибели С..

Между тем, как усматривается из протокола первого допроса Ф. от 20 июля 2019 г. (л.д. 110-117 т. 8), он дал подробные показания о том, что он делал после обеда 14 июня 2019 г., ближе к 19 часам, однако о том, что он делал до обеда 14 июня 2019 г. он намеренно скрыл, лишь показав, что из парка на своей КШМ он не выезжал, а также не видел и не знает, выезжали ли другие КШМ, в том числе КШМ № 301.

Следующее следственное действие, которое было проведено с Ф., имело место 3 сентября 2019 г., когда с Ф. в рамках психофизиологического исследования был проведен опрос. В ходе этого опроса Ф. пояснил, что обстоятельства смерти С. ему неизвестны, о случившемся он узнал уже после его обнаружения, а именно в понедельник, кто может иметь отношение к гибели С., ему неизвестно, сам он в данном преступлении не участвовал.

Между тем в ходе этого психофизиологического исследования (заключение специалиста от 10 сентября 2019 г. № 

<

...>, л.д. 219-231 т. 15) у Ф. были выявлены реакции, свидетельствующие о том, что он располагает информацией о деталях гибели С. и данная информация могла быть получена им как в момент этого события в связи с непосредственном его участием в нем, так и после от лиц, имеющих отношение к гибели С..

Из переписки Ф. со своей знакомой Д. А.А., извлеченной из мобильного телефона Ф. (л.д. 76 т. 20) и протокола его допроса от 7 сентября 2019 г. (л.д. 78 т. 20), видно, что в этот день, когда он впервые дал изобличающие ФИО4 показания, он не находился несколько дней подряд и не удерживался насильно в 314 ВСО, а также не был лишен возможности общаться по телефону, как пояснил Ф. в судебном заседании, поскольку выемка его телефона произведена только после этого допроса (л.д. 57-61 т. 20).

Из данной переписки также видно, что Ф. волновался ещё накануне его допроса 7 сентября 2019 г., при этом обсуждал с Д. необходимость получения адвокатской помощи, причастность ФИО4 к расследуемому в 314 ВСО уголовному делу и принятое сослуживцами решении умалчивать об известных им фактах.

Из исследованных в судебном заседании материалов проверки, проведенной в первом военном следственном отделе военного следственного управления Следственного комитета России по Южному военному округу, по сообщениям Ф., его матери – Г., а также С. и Ч. о том, что руководитель 314 ВСО М. и старший следователь-криминалист К. путем оказания морального и физического воздействия принудили Ф. дать ложные показания о причастности ФИО4 к гибели С., а также путем оказания морального и физического воздействия принуждали С. и Ч. дать ложные показания, видно, что эта проверка проведена следователем в пределах его полномочий, предусмотренных ст. 38 УПК РФ, в соответствии с требованиями ст. 144 УПК РФ.

Результаты проверки получили надлежащую оценку в постановлении следователя об отказе в возбуждении уголовного дела от 6 декабря 2019 г., в котором указано, что достоверных сведений об оказании на Ф., С. и Ч. морального либо физического воздействия не получено, а факты, изложенные в заявлениях этих лиц, своего подтверждения не нашли. При этом установлено, что Ф. 21 ноября 2019 г. от своего заявления отказался, пояснив, что его никто не унижал, давление на него не оказывал, физическое насилие не применял. Анализ материалов этой проверки показывает, что решение следователя является законным, обоснованным и мотивированным.

Обращения всех этих лиц поступили в следственный орган только 29 октября 2019 г., более чем через полтора месяца после допроса Ф., С. и Ч., и именно после того, как эти лица стали общаться с К. Л.В. Этим же лицом, которая является матерью К. А.Д., находящейся в близких отношениях с ФИО4, и были составлены эти письменные обращения от имени Ф. и его матери, она же, как видно из протокола осмотра мобильного телефона, изъятого у К. А.Д. (л.д. 1-122 т. 27), принимала активное участие в том, чтобы ФИО4 избежал уголовной ответственности, инициировала обращение Ф. в СМИ и иные действия с целью опорочить доказательства обвинения, понудить потерпевших свидетельствовать о наличии у погибшего сына огнестрельного ранения, а свидетеля Ф. - отказаться от ранее данных показаний, изобличающих ФИО4 в совершении преступления.

Между тем исследованное в судебном заседании видеообращение Ф. в СМИ, содержание его письменного заявления, поданного в следственный орган, и показания Ф., данные в судебном заседании, об оказанном на него давлении сотрудниками следственных органов, не согласуются между собой.

Согласно заключению эксперта от 5 декабря 2019 г. № 

<

...>, (л.д. 125-186 т. 18) в показаниях Ф., полученных в ходе проведения его допроса 8 сентября 2019 г. с применением видеозаписи, отсутствуют психологические и лингвистические признаки конструирования ложных сообщений о событиях 14, 15 и 18 июня 2019 г., а также признаки оказываемого на него психологического давления. В рукописном заявлении Ф. от 7 сентября 2019 г. (приложение к протоколу допроса от этой же даты), напротив, имеются психологические и лингвистические признаки достоверности излагаемых в тексте событий, при этом содержание текста подтверждает отсутствие воздействия на Ф. и свидетельствует об отсутствии признаков того, что этот текст написан под диктовку.

Из оглашенных в судебном заседании в порядке ч. 1 ст. 281 УПК РФ показаний свидетелей П., Е., П. Н.В., Б., М., участвующих в следственных действиях, проводимых с участием Ф., каждого в отдельности, следует, что на Ф. какого-либо давления не оказывалось, он сам рассказывал, а потом показывал, маршрут следования с ФИО4 от парка к месту нахождения трупа и как он загружал вместе с ФИО4 труп С., завернутый в брезент, в КШМ № 301.

Из показаний допрошенных в судебном заседании в качестве свидетелей, участвующих в проведении очной ставки между ФИО4 и Ф. в качестве специалиста Г. и понятого Г., каждого в отдельности, следует, что Ф. без какого-либо принуждения в ходе этого следственного действия сам предлагал ФИО4 сознаться в содеянном и рассказать правду о событиях, имевших место на полигоне 14 июня 2019 г.

Допрошенные в судебном заседании в качестве свидетелей следователи К. и Ф., каждый в отдельности, показали, что недозволенные методы ведения допроса, психическое или физическое насилие в отношении Ф. ими не применялись, он давал показания добровольно, в том числе в присутствии адвоката. 

Таким образом, в ходе судебного следствия доводы Ф. об оказанном на него давлении и о его фактической неосведомленности о причастности ФИО4 к гибели С., равно как и заявления С. и Ч. об оказанном на них воздействии со стороны сотрудников следственных органов, своего подтверждения не нашли, при этом суд отмечает, что С. и Ч., несмотря на эти заявления, своих показаний не меняли и подтвердили их в судебном заседании.

Изложенные обстоятельства в их совокупности свидетельствуют о том, что свидетель Ф. через полтора месяца решил изменить свои показания и заявил, что изобличающие ФИО4 показания он дал под давлением сотрудников следственных органов не в связи с тем, что ранее на него было оказано давление со стороны этих сотрудников, а под влиянием реакции со стороны родственников и близких ФИО4, последовавшей после того, как они узнали, что он дал показания, изобличающие ФИО4 в совершении преступления, а также под влиянием дружеских отношений с ФИО4.

Этим же объясняется и нахождение Ф. в взволнованном, стрессовом состоянии, о чем показала его мать в судебном заседании, спустя некоторое время после производства следственных действий с его участием.

Таким образом, совокупность вышеизложенных обстоятельств приводят суд к выводу о том, что показания свидетеля Ф. о непричастности ФИО4 к инкриминируемым ему деяниям не соответствуют действительности, даны Ф. с целью оказать содействие своему другу ФИО4 уйти от уголовной ответственности за содеянное.

Из показаний свидетеля Д., данных в судебном заседании, следует, что он также отказался от всех своих показаний, данных в ходе предварительного следствия до 7 февраля 2020 г. включительно и пояснил, что ни он, ни КШМ № 301 под управлением ФИО4 14 июня 2019 г. из парка не выезжали, поскольку этот выезд не зафиксирован в путевой документации, с которой он ознакомился после выхода из отпуска.

Между тем, эти показания свидетеля Д. являются не соответствующими действительности, даны им с целью избежать ответственности за сокрытие известных ему фактов, имевших место 14 июня 2019 г., о чем свидетельствуют следующие обстоятельства.

Так, из оглашенных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ показаний свидетеля Д. следует, что он в ходе предварительного следствия давал крайне непоследовательные показания. Из его показаний от 21 ноября 2019 г. (л.д. 31-31 т. 26) видно, что уже после ознакомления с путевой документацией он, частично изменив свои ранее данные показания, утверждал, что никаких остановок по пути следования на РОК на КШМ № 301 они не совершали, то есть, не отрицая сам факт следования на РОК, Д. пояснил, что он разговаривал по телефону с С., когда они уже прибыли на РОК.

Эти показания Д. были прочитаны им лично и подписаны собственноручно, при этом о каком-либо принуждении к даче показаний, применении недозволенных методов ведения следствия, нарушении прав при производстве допроса Д. не заявлял, правильность изложенных в протоколах допроса сведений каждый раз удостоверял своей подписью, замечаний к содержанию протоколов не имел.

7 февраля 2020 г. Д. обратился в 314 ВСО с заявлением о дополнительном допросе, чтобы «рассказать правду» (л.д. 55 т. 28), и, как уже указывалось выше, дал показания об известных ему обстоятельствах, связанных с гибелью С., в том числе и о том, как он помогал ФИО4 избавиться от трупа. Вместе с тем по настоянию своего отца в тот же день Д. отказался подписать протокол своего допроса от 7 февраля 2020 г., что зафиксировано двумя лицами (л.д. 56 - 60 т. 28).

Этому обращению Д. в 314 ВСО предшествовало его участие в прохождении психофизиологической судебной экспертизы, в ходе которой (заключению эксперта б/н от 3 февраля 2020 г., л.д. 189-215 т. 19) были выявлены реакции, свидетельствующие о том, что Д. располагает информацией о деталях совершенного в отношении С. преступления, и что данная информация могла быть получена им в момент совершения этого преступления, а именно 14 июня 2019 г.

Через три дня, 10 февраля 2020 г., будучи допрошенным в присутствии адвокатов, Д. изложил совершенно иную версию событий 14 июня 2019 г. и показал, что в этот день он никуда на КШМ № 301 не выезжал, что взвод управления убыл на занятия по РОК на Камазе под управлением М., а он занимался восстановлением связи по указанию С., который позвонил ему по данному вопросу в то время, когда он находился в палаточном лагере. 

Такой же версии стал придерживаться Д. при допросе в судебном заседании, пояснив, что ФИО4 не причастен к гибели С., так как КШМ № 301, исходя из путевой документации, 14 июня 2019 г. из парка не выезжала.

При этом изменение своих показаний свидетель Д. обосновал тем, что при первичных допросах он находился в отпуске, когда не видел путевую документацию, а ознакомившись с ней по прибытии из отпуска понял, что дал показания, не соответствующие действительности, так как установил, что на 14 июня 2019 г. путевая документация на КШМ № 301 не оформлялась. 

Вместе с тем судом установлено, что Д. находился в отпуске с 17 августа по 17 октября 2019 г., и при допросе 21 ноября 2019 г. он уже был ознакомлен с путевой документацией, в связи с чем мог заявить о том, что ранее он дал показания о выезде КШМ № 301 14 июня 2019 г., которые не соответствуют действительности, чего, однако, не сделал.

Учитывая подробные и обстоятельные показания Д. о порядке следования на КШМ № 301 утром 14 июня 2019 г., суд приходит к выводу о том, что Д. в конце сентября – начале октября 2019 г. не мог не помнить события 14 июня 2019 г. либо заблуждаться относительно даты этих событий, тем более что его очередной допрос происходил уже после ознакомления с детализацией телефонных соединений, в которой отражено соединение с С..

Проверить показания Д. о его нахождении в момент разговора с С. в палаточном лагере с технической точки зрения в ходе судебного следствия не представилось возможным. 

Между тем продолжительность этого разговора (с 9.46.15 до 9.53.27, то есть около 7 минут), не согласуется с показаниями Д., данными в судебном заседании, о том, что в период этого разговора Д. находился в палаточном лагере, то есть на незначительном удалении от С., и, напротив, согласуется с первичными показаниями Д. о том, что он, находясь на выезде, не мог незамедлительно приступить к восстановлению связи, в связи с чем С. высказывал ему свои претензии, при этом доводы стороны защиты о том, что связь была восстановлена, в связи с чем Д., якобы, в то же время не мог ездить по полигону вместе с ФИО4, являются несостоятельными, поскольку Д. показал в ходе предварительного следствия, что он направил для восстановления связи другого военнослужащего.

Также суд обращает внимание на то, что телефон погибшего С. перестал функционировать именно в ту минуту, когда Д. закончил разговор с С., что усматривается из детализации телефонных соединений этих лиц и не может быть совпадением, а, напротив, согласуется с теми показаниями Д., где он указывает, что после разговора с С. он дал ФИО4 команду продолжить движение КШМ.

По заключению эксперта от 30 марта 2020 г. № 

<

...> (л.д. 9-70 т. 29), в речи и речевом поведении Д. при даче им показаний в ходе его допроса 1 октября 2019 г. с применением видеозаписи имеются психологические и лингвистические признаки достоверности сообщаемой им информации о факте выезда КШМ № 301 из парка утром 14 июня 2019 г., а признаки оказываемого на него психологического давления, которые могут свидетельствовать о несамостоятельности дачи им показаний, отсутствуют. При этом речевое поведение Д. различается при описании факта выезда КШМ № 301 и факта проверки этой КШМ вечером 14 июня 2019 г., в последнем случае свидетель демонстрирует более высокую степень эмоционального напряжения и стремление к контролю речи, имеются признаки сообщения обобщенной, неконкретной информации, а также признаки сокрытия деталей сообщаемой информации при описании этого факта.

Допрошенная в судебном заседании эксперт М. пояснила, что при конструировании ложных сообщений у человека происходит сложный мыслительный процесс. Так как ему одновременно нужно рассказать о событиях и одновременно это событие придумывать, поэтому реакции либо замедляются и он говорит медленнее, либо он очень сильно повторяется. Именно таким, как отмечает суд, было поведение Д. при его допросе в качестве свидетеля в судебном заседании.

Далее суд отмечает, что при допросе 10 февраля 2020 г. в присутствии двух адвокатов Д. подтвердил, что его допросу 7 февраля 2020 г. предшествовало то, что он сам написал своей рукой заявление с просьбой допросить его, поскольку он хотел рассказать правду, а также то, что какое-либо давление на него не оказывалось. При этом он пояснил, что когда он прочитал протокол допроса, то не успел его подписать, поскольку пришел его отец, который сообщил, что он нанял для него адвокатов.

Свидетель Д. А.А. (отец Д. А.А.) не отрицал, что протокол был предъявлен его сыну для прочтения, однако сын отказался его подписывать по его просьбе. Отказ свидетеля Д. от подписания протокола допроса от 7 февраля 2020 г. удостоверен в порядке, предусмотренном ст. 167 УПК РФ.

В судебном заседании Д. также не отрицал, что он был допрошен 7 февраля 2020 г. по обстоятельствам, изложенным в протоколе допроса, однако при этом заявил, что информация, изложенная в протоколе его допроса – это версия руководителя 314 ВСО, которую он лишь пересказал заместителю руководителя 314 ВСО.

Между тем, оснований полагать, что показания Д., изложенные заместителю руководителя этого отдела при допросе 7 февраля 2020 г., являются лишь пересказом чьей-то версии, у суда не имеется, поскольку доказательств этому Д. не представлено. Более того, перед этим допросом, вопреки доводам последнего, он уже неоднократно предупреждался об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний.

Также у суда отсутствуют основания полагать, что на Д. было оказано какое-либо давление со стороны сотрудников следственных органов, поскольку в правоохранительные органы по данному поводу Д. не обращался, а в судебном заседании ни сам Д., ни его отец, не смогли пояснить, в чем заключалось психологическое либо иное другое воздействие на Д., в связи с которым он ранее давал показания, якобы, не соответствующие действительности.

Кроме того суд отмечает, что Д. в 314 ВСО неоднократно разъяснялись положения ст. 51 Конституции РФ о том, что он вправе отказаться свидетельствовать против себя и что при согласии дать показания они могут быть использованы в качестве доказательств по уголовному делу, в том числе и в случае последующего отказа от этих показаний.

В этой связи, вопреки доводам стороны защиты, суд признал протокол допроса свидетеля Д. от 7 февраля 2020 г. допустимым и достоверным доказательством, а изложенные в нем сведения положил в основу приговора, поскольку они получены в порядке, предусмотренном УПК РФ, и согласуются с иными доказательствами по делу.

Более того, о том, что именно Д. находился на броне КШМ, которая выехала из парка 14 июня 2019 г., показал не заинтересованный в исходе дела свидетель Б..

Все эти обстоятельства в их совокупности приводят суд к выводу о том, что Д. отказался от своих показаний, которые он давал до 7 февраля 2020 г. включительно, не в связи с оказанным на него давлением со стороны сотрудников следственных органов, а под угрозой ответственности за то, что он, следуя 14 июня 2019 г. вместе с ФИО4 на КШМ № 301, как старший машины, видел все происходящее, однако длительное время скрывал известные ему факты.

Свидетель В. в судебном заседании тоже изменил свои показания, положенные в основу приговора, и пояснил, что он дал их под давлением сотрудников следственных органов. Между тем из материалов дела видно, что впервые свидетель В. изменил свои показания 27 ноября 2019 г. в ходе очной ставки с Р. (л.д. 167-169 т. 26), при этом показал, что он действительно видел КШМ справа от КНП на расстоянии 300 метров, но утверждать, что это была КШМ Р. он не может, а ранее данные показания о том, что это была КШМ № 301 он дал под моральным давлением следователя.

В судебном заседании В. также придерживался версии о том, что первичные показания он дал под давлением сотрудников следственных органов, а также пояснил, что он не может утверждать, была ли это вообще КШМ.

Объективно факт дачи показаний свидетелем В. 1 и 2 октября 2019 г. под давлением сотрудников правоохранительных органов своего подтверждения не нашел, в связи с чем суд полагает, что свидетель В. изменил свои показания не в связи с тем, что он их дал под давлением сотрудников следственных органов, а под влиянием Р., как командира подразделения, в котором проходит службу В..

Оценивая доводы свидетеля Д. об отсутствии путевой документации на КШМ № 301 на 14 июня 2019 г., суд признает их несостоятельными. Так, к материалам уголовного дела приобщен путевой лист № 449, выписанный 13 июня 2019 г. со сроком действия по 26 июня 2019 г. В путевом листе № 581 от 15 июня 2019 г. указаны те же первичные показания спидометра КШМ № 301 (1436 км), что указаны с исправлениями в путевом листе № 270 от 7 июня 2019 г., что свидетельствует о том, что КШМ № 301 с 7 по 15 июня 2019 г., якобы, никуда не выезжала. Однако из путевого листа № 183 от 3 июня 2019 г. видно, что КШМ № 301 выезжала из парка 10, 11 и 13 июня 2019 г. Подсудимый ФИО4 не опознал свои подписи на некоторых путевых листах. Изложенные обстоятельства в совокупности свидетельствуют о внесении изменений в путевую документацию с целью скрыть факт выезда КШМ № 301 из парка 14 июня 2019 г.

Также суд обращает внимание на формальное заполнение журнала выхода и возращения машин войсковой части №00000, поскольку судебным следствием установлено, что 15 июня 2019 г. ФИО4, выехав на КШМ № 301 из парка, в тот же день в парк не вернулся, в то время как в этом журнале указано, что ФИО4 вернулся в парк в 18 часов того же дня.

С учетом вышеизложенных обстоятельств, а также исходя из полученных в ходе судебного следствия данных о том, что отсутствие официального оформления выезда машины из парка не являлось неустранимым препятствием для того, чтобы выехать из парка через открытые 14 июня 2019 г. шлагбаумы, исследованные в судебном заседании данные из книг, журналов учета и путевых листов, оформленных Д. на КШМ № 301, суд признает недостоверными доказательствами.

В этой связи суд критически относится к показаниям свидетеля Л., дежурного по парку, который как в ходе предварительного следствия, так и судебного заседания, утверждал о том, что Б. не давал ему команду на выезд КШМ № 301 14 июня 2019 г. из парка и таковая в этот день не выезжала, основывая эти свои показания исключительно на том, что официально выезд какой-либо гусеничной техники 14 июня 2019 г. им не оформлялся.

Также суд отмечает, что эти показания Л. противоречат его заявлению, написанному собственноручно 12 сентября 2019 г. (л.д. 82 т. 22), из которого следует, что он после допроса пожелал уточнить ранее данные им показания и указал, что примерно с 9 часов до 9 часов 30 минут 14 июня 2019 г. из парка выезжала КШМ.

Далее суд отмечает, что показания свидетеля Р., данные как в ходе предварительного расследования, так и в судебном заседании, о том, что он, убыв 14 июня 2019 г. на занятия по РОК на КНП на Камазе под управлением М., каких-либо указаний на выезд из парка КШМ № 301 не давал и ему ничего о выезде этой КШМ из парка неизвестно, суд признает не соответствующими действительности, данными с целью уйти от ответственности за несанкционированный командиром воинской части выезд из парка в парковый день, поскольку Р. является лицом, заинтересованным в исходе дела, что подтверждается следующими доказательствами.

Так, из показаний свидетеля Б. следует, что утром 14 июня 2019 г. он дал разрешение на выезд КШМ Р. по просьбе последнего, который сослался на распоряжение командира части, в то время как командир войсковой части №00000 С., исходя из его показаний, такой команды не давал.

Учитывая отсутствие взаимных соединений утром 14 июня 2019 г. между Р. и Б., последний уточнил, что в парке к нему обратился механик-водитель, фамилию которого он не помнит, который хотел выехать из парка на КШМ Р. и передал ему телефон для связи с Р..

В свою очередь Р. при первом допросе 20 июля 2019 г. (л.д. 70-73 т. 8) каким-либо образом о том, что 14 июня 2019 г. он планировал выехать на занятия по РОК на своей КШМ не упоминал, а 31 июля 2019 г. (л.д. 76-78 т. 8) показал, что он планировал выезд на занятия на своей КШМ, но выезд был запрещен, о чем ему, якобы, по телефону сообщил ФИО4.

После этого он, якобы, позвонил Б., заместителю командира части по вооружению, и спрашивал разрешения, которого не получил, в связи с чем дал команду перегрузить материальную базу в Камаз М.. В детализации телефонных соединений Р. (л.д. 177 т. 22) отсутствуют сведения о соединениях утром 14 июня 2019 г. как с ФИО4, так и с Б., однако имеются сведения о том, что непосредственно после разговора с Ш. Р. в 9 часов 00 минут 14 июня 2019 г. позвонил Х., командиру батальона.

В ходе очной ставки с Б. 16 сентября 2019 г. (л.д. 183-185 т. 22) Р. показал, что он действительно согласовывал с кем-то выезд КШМ из парка на занятия по РОК, однако с кем именно, он не помнит.

Из показаний Б., данных в ходе предварительного следствия и в судебном заседании, следует, что 14 июня 2019 г. он с Р. не общался, в связи с чем не мог дать по просьбе Р. разрешение на выезд гусеничной техники из парка. Как уже указывалось выше, из детализации телефонных соединений Б. не следует, чтобы он общался в то утро с Р., однако видно, что в 9 часов 10 минут 14 июня 2019 г. Б. позвонил Б. сразу же после того, как ему позвонил П., заместитель командира части. 

В судебном заседании, отрицая тот факт, что он давал Б. какие-либо указания на выезд КШМ, Б. не смог пояснить причины, по которым он связывался 14 июня 2019 г. с Б. непосредственно после разговора с заместителем командира части П., ссылаясь на давность рассматриваемых событий.

На давность рассматриваемых событий сослались при допросе в качестве свидетелей также П. и Х., пояснив, что они не помнят содержание своих телефонных переговоров между собой и с Б., в то время как в течение двух минут после звонка Р. на телефон Х. последний, исходя из его показаний, пользуясь телефоном ФИО9, мог позвонить П..

Вышеизложенные обстоятельства в совокупности со всей очевидностью приводят суд к выводу о том, что Р., будучи старшим на занятиях по РОК и ответственным за развертывание КНП, о чем показали свидетели С. и Х., убыв на занятия по РОК только с офицерами, то есть с В. и командирами батарей, по неустановленной в ходе предварительного и судебного следствия целью, направил в район проведения этих занятий примерно в 9 часов 20 минут 14 июня 2019 г. свою КШМ № 301 под управлением ФИО4.

При этом показания Б. о том, что просьба о выезде КШМ № 301 из парка исходила от Р., объясняется тем, что эта КШМ является КШМ Р., в то время как команду на выезд КШМ Б. мог получить не иначе, как от Б.. В этой связи суд обращает внимание на ничем не опровергнутые показания Б. о том, что Б. проявлял интерес к его показаниям, которые он давал в ходе предварительного следствия, на показания самого Б., из которых следует, что он, якобы, по просьбе Р., изначально дал показания, якобы, не соответствующие действительности, согласно которым он, якобы, разрешал выезд КШМ, а также на показания Д. о том, что Р. дважды интересовался у него событиями 14 июня 2019 г., расспрашивая о выезде.

Вышеизложенный вывод суда в отношении показаний Р. согласуется и с заключением специалиста от 18 сентября 2019 г. № 213/37/63 (л.д. 16-26 т. 16), согласно которому в ходе психофизиологических исследований с использованием полиграфа у Р. выявлены реакции, свидетельствующие о том, что он располагает информацией о факте выезда техники в день происшествия.

Позиция Р. относительно выезда КШМ № 301 14 июня 2019 г. из парка обусловила и недостоверность показаний ряда других свидетелей, находящихся в служебной зависимости от Р..

Так, из показаний командира части С. (л.д. 239-243 т. 6, л.д. 226-231 т. 22) следует, что вечером 13 июня 2019 г. он поставил задачу командирам подразделений на выезд на КНП на Камазах, что на это инструкторско-методическое занятие привлекались только офицеры и что необходимости в разворачивании пунктов управления не имелось.

Из оглашенных в порядке ч. 1 ст. 281 УПК РФ показаний свидетеля К., заместителя командира дивизиона по вооружению, следует, что Р. 13 июня 2019 г. дал команду Д. подготовить документацию на выезд Камаза под управлением М. только под офицеров батарей. 

Из согласующихся между собой показаний Ч. (л.д. 105-109 т. 8), М. (л.д. 93-97 т. 8) и Н. (л.д. 99-103 т. 8), командиров батарей дивизиона, данных в ходе предварительного следствия 20 июля 2019 г., то есть через месяц после рассматриваемых событий, следует, что в кузове Камаза под управлением М. 14 июня 2019 г. следовали только они, а в кабине находились Р. и В..

Однако уже 25 октября 2019 г. свидетель Н. (л.д. 39-43 т. 25) уточнил, что в кузове Камазе ехало 5 человек, кто еще были двое, он не помнит. Также Н. показал, что когда выезжали, возле парка только начался развод личного состава, приехали на КНП около 9 часов 20 минут, Камаз уехал за Ш., его ждали долго, около 1 часа.

В тот же день свидетель М. (л.д. 57-61 т. 25) уточнил, что Р. утром 14 июня 2019 г. на разводе сказал, что на занятия по РОК они выезжают на Камазе. Вместе с ним, Н. и Ч. в кузове Камаза ехал еще С2., при этом из оборудования для КНП в кузове ничего не было, на обратном пути вместе с ним ехали только Ч. и Н.. При этом свидитель М. пояснил., что когда выехали, развод еще не начался.

26 октября 2019 г. свидетели Н. и М. (л.д. 85-88, 89-92 т. 25), каждый в отдельности, показали, что при возвращении с занятий по РОК они ехали в кузове Камаза только втроем (Н., М. и Ч.).

Однако 12 сентября 2019 г. свидетель Ч. (л.д. 130-133 т. 22) показал, что 14 июня 2019 г. в кузове Камаза под управлением М. вместе с ним ехал не только С2., но и П., при этом в кузове находилось имущество взвода управления: буссоль, дальномер, какие-то ящики, массеть, а также что до приезда на занятия Ш. в течение 30 минут - 1 часа личный состав взвода управления готовил место занятий, натягивал массеть, разворачивал материальную базу.

В судебном заседании свидетели Ч., М. и Н. также дали противоречивые показания относительно нахождения личного состава взвода управления и оборудования для КНП в кузове Камаза под управлением М. 14 июня 2019 г. 

Из показаний свидетеля С2., командира отделения взвода управления, от 11 октября 2019 г. (л.д. 197-207 т. 24), оглашенных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ следует, что ему в 8 часов утра 14 июня 2019 г. Д. поставил задачу получить приборы и экипировку и направиться в парк, что прибыв в парк, от ФИО4 ему стало известно, что КШМ из парка не выпускают, о чем он доложил Р., который распорядился загрузить имущество в Камаз М.. После того, как Р. дал такую команду, он, П., Т. и Г. направились к КШМ № 301, достали из неё имущество и загрузили в Камаз под управлением М., который находился в то время еще в парке. Ехали в кузове Камаза только он, П., Т. и Г., а Р. был в кабине. На КНП прибыли около 10 часов, других офицеров на КНП не было, они стали прибывать через 3-5 минут, а Ш. приехал через 30 минут после их приезда.

15 октября 2019 г. (л.д. 216-223 т. 24) С2. уточнил, что когда он вместе с Г. и П. поднялись на КНП, то он получил взбучку от начальника разведки В., который, будучи недовольный их отсутствием, выругался нецензурно и сказал: «Ш. приехал, а КНП не готово», а также показал, что они в спешке оборудовали КНП, так как Ш. после их приезда приехал очень быстро, через 5-10 минут после них. В судебном заседании свидетель С2. также ничего не показал о том, что вместе с ним в Камазе на занятия по РОК на КНП следовали командиры батарей. 

Из оглашенных в порядке ч. 3 ст. 281 УПК РФ показаний свидетеля М. от 24 сентября 2019 г. (л.д. 181-186 т. 30) следует, что утром 14 июня 2019 г. в кузове Камаза ехали С2., П., Т. и Г., а в кабине – Р. и В.. Их этих же показаний, согласующихся с записями в путевом листе и с письменными показаниями М. (л.д. 78 т. 15), следует, что М. выехал из парка около 8.00-8.10 14 июня 2019 г., то есть задолго до развода, высадив их на КНП, поехал за Ш.. С учетом времени следования и ожидания Ш. на КП бригады он вернулся на КНП примерно через полтора часа, то есть около 10 часов. Также М. показал, что офицеров Ч., М. и Н. в тот день он не видел, на занятия по РОК и обратно на своем Камазе не перевозил. Аналогичные показаний дал М. и в судебном заседании.

Из оглашенных в порядке ч. 1 ст. 281 УПК РФ показаний свидетеля Г. от 28 октября 2019 г. (л.д. 105-109 т. 25), а также из показаний свидетеля П., данных в судебном заседании, следует, что 13 июня 2019 г. до взвода управления было доведено, что они 14 июня 2019 г. следуют на занятиям на КНП на КШМ № 301 и только в парке узнали, что ФИО4 не выпускают, в связи с чем всё имущество было перегружено в Камаз под управлением М., на котором они и следовали на КНП. При этом П. показал, что с ними был Т., а Г. показал обратное.

Свидетель Т. в ходе предварительного следствия 9 и 14 октября 2019 г. (л.д. 74-82, 100-106 т. 24), а также в судебном заседании, настаивал на том, что он следовал 14 июня 2019 г. на КНП в кузове Камаза под управлением М. вместе с С2., Г., П., а также офицерами, одним из которых был В., при этом он ехал в кузове. При этом Т. уклонился от прямых ответов практически на все вопросы, касающиеся событий 14 июня 2019 г., ссылаясь на то, что он не помнит подробности.

Таким образом, показания Д., С2., М., П., Г. и Т., а также показания Ч. от 12 сентября 2019 г. не согласуются между собой и противоречат установленным по делу обстоятельствам, связанным с тем, что изначально необходимости в оборудовании КНП на занятиях по РОК 14 июня 2019 г. не имелось, и что командиры батарей не могли прибыть на эти занятия иначе, чем на Камазе под управлением М., а показания свидетеля С2., кроме того, не согласуются с временем приезда Ш. на КНП.

Совокупность этих непоследовательных и противоречивых показаний приводят суд к выводу о том, что военнослужащие взвода управления дивизиона с оборудованием для КНП на занятия по РОК в кузове Камаза под управлением М. 14 июня 2019 г. не следовали, а версия об обратном, изложенная рядом свидетелей во главе с Р., направлена исключительно на то, чтобы сам Р., а также командование войсковой части №00000 могло избежать ответственности за происшествие на полигоне, связанное с несанкционированным выездом гусеничной техники из парка в парковый день.

Этим же обусловлено и то обстоятельство, что ни в ходе предварительного, ни судебного следствия, не представилось возможным достоверно установить задачу, для выполнения которой ФИО4 выехал 14 июня 2019 г. на КШМ № 301 из парка, однако, исходя из существа предъявленного подсудимому ФИО4 обвинения, это обстоятельство не имеет правового значения и не подлежит доказыванию в рамках данного уголовного дела, в связи с чем не влияет на вывод суда о доказанности вины подсудимого ФИО4 в содеянном.

Не имеют отношения к данному уголовному делу в силу ст. 73, 74 УПК РФ и не требуют самостоятельной оценки в приговоре иные доказательства, исследованные в суде по ходатайствам сторон, в том числе показания свидетелей, не приведенных в приговоре, поскольку они не влияют на доказанность вины подсудимого в содеянном.

К таким показаниям, в частности, относятся показания свидетелей Ч. и Ф., каждого в отдельности, о том, что после 15 часов 14 июня 2019 г. они совместно с ФИО4 занимались тонировкой и растонировкой машин ФИО4 и Ф., поскольку ФИО4 обвиняется в преступлении, совершенным утром 14 июня 2019 г.

Что же касается показаний свидетеля Ч., который как в ходе предварительного следствия 23 и 26 сентября 2019 г. (л.д. 6-12, 29-33 т. 23), так и в ходе судебного заседания утверждал, что 14 июня 2019 г. они совместно с ФИО4 в его Урале примерно с 10 часов утра в течение 2-3 часов смотрели на телефоне ФИО4 фильм «Властелин колец», что, однако, противоречит установленным в ходе судебного следствия обстоятельствам, и не согласуется с показаниями ФИО4, данными им при первом допросе 20 июля 2019 г. в качестве свидетеля (л.д. 67-69 т. 8) (поскольку в них не указано, что утром 14 июня 2019 г. ФИО4 проводил время по своему усмотрению с Чеботарём), тем самым создавая ФИО4 алиби, суд признает не соответствующими действительности, полагая, что эти показания даны с целью оказать содействие ФИО4, исходя из их дружеских отношений, уйти от уголовной ответственности за содеянное.

Доводы стороны защиты о том, что выезды из парка были оборудованы шлагбаумами, являются несостоятельными, поскольку из вышеприведенных показаний свидетеля Горяникова судом установлено, что 14 июня 2019 г. шлагбаумы на выездах из парка были открыты.

Показания свидетеля ФИО4, начальника службы ГСМ, оглашенные в порядке ч. 1 ст. 281 УПК РФ (л.д. 148-151 т. 8), на которые обратил внимание защитник, не свидетельствуют о том, что 14 июня 2019 г. КШМ № 301 из парка не выезжала.

Доводы стороны защиты о том, что ФИО4 и Ч. не смогли бы закинуть труп С. массой 62 кг (л.д. 33 т. 21), завернутый в укрывочный чехол (тент) от МТЛБу массой 86 кг в кузов Камаза на высоту более 1,5 метра, являются несостоятельными, поскольку они основаны на том, что труп С. был завернут в укрывочный чехол (тент) от КШМ № 301, в то время как из материалов дела следует, что этот тент, изъятый в ходе предварительного следствия из КШМ № 301 и осмотренный в судебном заседании в присутствии свидетеля Ф., не имеет отношения к данному уголовному делу, поскольку Ф. не узнал в нем тот брезент, который он обнаружил 15 июня 2019 г. в своем Камазе, пояснив, что тогда он видел другой брезент, значительно отличающийся по цвету и иным характеристикам от предмета, предъявленного ему для осмотра в судебном заседании.

Также эти доводы стороны защиты суд признает несостоятельными, поскольку в ходе следственного эксперимента, проведенного 8 сентября 2019 г. (л.д. 121-130 т. 20) с участием Ф. и статистов было установлено, что ФИО4 с Ф. физически могли перенести труп человека, завернутый в брезент, и загрузить его в МТЛБу, однако из показаний Ф. вовсе не следует, что труп С. был завернут ФИО4 в укрывочный чехол (тент) от его КШМ, вес которого действительно составляет 86 кг.

По этим же основаниям суд отвергает доводы защиты о том, что на смывах с укрывочного чехла (тента) от КШМ № 301 не были в ходе экспертных исследований обнаружены следы крови и иных биообъектов С..

Доводы стороны защиты о том, что такие следы не были обнаружены также ни внутри КШМ № 301, ни на его гусеницах, ни в кузове Камаза Ф., исходя из установленных по делу обстоятельств, свидетельствующих о том, что соответствующие экспертные исследования проводились через значительный промежуток времени после рассматриваемых событий, являются также несостоятельными.

Что же касается обнаруженных на полигоне фрагментов брезента, то суд соглашается с позицией защиты о том, что они не имеют отношения к делу.

В свою очередь не обнаружение у ФИО4 брезента, в который, исходя из показаний свидетеля Ф., был завернут труп С., и который, исходя из показаний свидетеля Ф., находился в его Камазе 15 июня 2019 г., при установленным в судебном заседании обстоятельствах, о непричастности ФИО4 к гибели С. свидетельствовать не может.

Довод стороны защиты о том, что к гибели С. могла быть причастна иная гусеничная техника, спланированная к выезду из парка 14 июня 2019 г., также является несостоятельным, поскольку сведений о выезде иной гусеничной техники из парка в этот день материалы уголовного дела не содержат. В этой связи необходимости проверять на причастность к гибели С. все КШМ, вопреки доводам стороны защиты, не имелось.

Также суд отмечает, что уголовное судопроизводства в судах ведется по предъявленному обвинению, в связи с чем доводы защитника о том, что не был исследован и установлен факт второго выезда КШМ № 301 14 июня 2019 г., а также выезд Камаза Ф., являются несостоятельными, поскольку данные вопросы в объем предъявленного ФИО4 обвинения не входили.

Доводы стороны защиты на ссылкой на показания свидетеля под псевдонимом И,, которые частично противоречили показаниям иных свидетелей, суд признает несостоятельными, поскольку эти противоречия на касаются существа предъявленного ФИО4 обвинения, а доводы относительно того, что И,, в отличие других свидетелей по делу, якобы, знал и ФИО4, и С., суд отвергает, поскольку свидетель И, таких показаний не давал.

Доводы стороны защиты о том, что ряд допрошенных свидетелей дали показания, согласующиеся с позицией ФИО4 о его непричастности к гибели С., суд отвергает, поскольку достоверность этих показаний, как и позиции ФИО4, опровергается совокупностью иных доказательств, которым суд отдает предпочтение.

Проанализировав иные доводы, приведенные стороной защиты в прениях сторон в обоснование утверждения о невиновности подсудимого ФИО4, суд приходит к выводу о том, что они существо предъявленного подсудимому ФИО4 обвинения не затрагивают, обстоятельства, подлежащие доказыванию и установленные в настоящем приговоре, не опровергают, уже были признаны судом несостоятельными в промежуточных судебных постановлениях при разрешении ходатайств стороны защиты об исключении доказательств и о назначении судебной экспертизы.

Вопреки доводам стороны защиты о допущенных сотрудниками следственных органов в ходе предварительного следствия нарушениях уголовно-процессуального закона, и приведенному этой стороной анализу доказательств стороны обвинения, существенных нарушений, которые бы по данному уголовному делу путем лишения или ограничения прав участников уголовного судопроизводства или иным путем повлияли или могли повлиять на возможность постановления судом приговора на основе обвинительного заключения, органами предварительного следствия не допущено.

В ходе судебного следствия были проверены все версии и доводы стороны защиты о невиновности ФИО4, о применении к свидетелям недозволенных методов ведения следствия, фальсификации доказательств, недопустимости ряда доказательств, однако своего подтверждения они не нашли.

При таких обстоятельствах утверждение самого подсудимого ФИО4 о непричастности к совершению инкриминируемого ему преступления суд расценивает как защитную позицию, избранную с целью избежать ответственности за содеянное, поскольку эти утверждения опровергаются всей совокупностью доказательств, исследованных в судебном заседании.

Давая юридическую оценку содеянного ФИО4, военный суд исходит из того, что поскольку ФИО4, который в период времени с 9 часов 30 минут до 10 часов 00 минут 14 июня 2019 г., находясь на участке полевой дороги в пределах около 190 метров от конца дороги руководства по направлению движения в сторону тактического поля, в северо-восточной части директрисы БТР на территории полигона «Кузьминский», расположенного в Мясниковском районе Ростовской области, управляя боевой командно-штабной машиной, бортовой № 301, не выполнил требования п. 1.5 Правил дорожного движения РФ, п. 25 Наставления по автомобильной службе, а также положения Курса вождения боевых и специальных машин Сухопутных войск, в результате чего совершил по неосторожности наезд на военнослужащего войсковой части №00000 сержанта С. Э.Б., что повлекло за собой его смерть, то эти действия ФИО4 суд квалифицирует по ч. 2 ст. 350 УК РФ.

При назначении наказания ФИО4 в качестве смягчающих обстоятельств суд учитывает, что ФИО4 по службе характеризуется исключительно положительно, ранее ни в чем предосудительном замечен не был.

Вместе с тем суд не находит оснований для изменения в соответствии с ч. 6 ст. 15 УК РФ категории преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 350 УК РФ, на менее тяжкую.

Потерпевшими С. Б.Э., С. Г.С., Т. З.Б. и С. Е.Б. (родители и сестры погибшего С.), предъявлен иск к войсковой части №00000 о возмещении морального вреда на общую сумму 16 000 000 рублей.

В соответствии со ст. 1064 ГК РФ вред, причиненный личности, подлежит возмещению в полном объеме лицом, причинившим вред. Законом обязанность возмещения вреда может быть возложена на лицо, не являющееся причинителем вреда.

Согласно ст. 1079 ГК РФ, ответственность за вред, причиненный деятельностью, создающей повышенную опасность для окружающих, несут владельцы источников повышенной опасности (транспортных средств).

Обязанность возмещения вреда возлагается на юридическое лицо, которое владеет источником повышенной опасности на праве собственности, праве хозяйственного ведения или праве оперативного управления либо на ином законном основании.

С учетом вышеизложенных обстоятельств, характера и степени нравственных страданий, связанных с невосполнимой утратой сына и брата, суд находит основания иска потерпевших о возмещении морального время подтвержденными в ходе судебного разбирательства. Что же касается размера компенсации, суд, руководствуясь ст. 151, 1099-1011 ГК РФ, приходит к выводу о необходимости частичного удовлетворения исковых требований, в размере по 700 000 рублей отцу и матери погибшего, и по 300 000 рублей каждой из его сестёр, с отказом в остальной части исковых требований на сумму 14 000 000 рублей.

Войсковая часть №00000 не является самостоятельным юридическим лицом, поскольку в 2016 г. она реорганизована в форме присоединения к Федеральному казенному учреждению «Объединенное стратегическое командование Южного военного округа», представитель которого в судебном заседании пояснил, что при таких обстоятельствах компенсация морального вреда подлежит взысканию с Федерального казенного учреждения «Управление финансового обеспечения МО РФ по Ставропольскому краю», на финансовом обеспечении которого состоит эта воинская часть, и за счет средств, выделяемых этой воинской части.

Таким образом, поскольку войсковая часть №00000 владеет источником повышенной опасности – КШМ № 301 в силу распоряжения соответствующего органа о передаче ему этой боевой машины, однако эта воинская часть не имеет своего финансового лицевого счета и состоит на финансовом обеспечении в вышеназванном управлении, то с этого управление и подлежат взысканию вышеуказанные денежные средства в пользу потерпевших за счет денежных средств, выделяемых войсковой части №00000.

Что же касается доводов представителя войсковая часть №00000 о том, что данная машина выбыла из обладания в результате противоправных действий ФИО4, в обязанности которого не входило, чтобы он перевозил по полигону личный состав, то суд их отвергает, поскольку ФИО4 управлял данной боевой машиной на полигоне по указанию должностных лиц войсковой части №00000, которые в свою очередь не приняли надлежащих мер для исключения подобных происшествий.

При рассмотрении вопроса о судьбе вещественных доказательств суд руководствуется положениями ч. 3 ст. 81 УПК РФ и полагает, что вещи С. Э.Б. подлежат уничтожению, а иные вещественные доказательства, в том числе признанные таковыми в ходе судебного заседания, необходимо передать по принадлежности их владельцам.

На основании вышеизложенного и руководствуясь ст. 302, 308 и 309 УПК РФ, военный суд

ПРИГОВОРИЛ:

ФИО3 признать виновным в нарушении правил вождения боевой машины, повлекшем по неосторожности смерть человека, то есть в совершении преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 350 УК РФ, и назначить ему наказание в виде лишения свободы сроком на 2 (два) года в колонии-поселении с лишением права заниматься деятельностью, связанной с управлением транспортными средствами, на срок 2 (два) года.

В соответствии со ст. 75.1 УИК РФ определить порядок следования осужденного ФИО3 к месту отбывания наказания самостоятельно, обязав его по вступлении приговора в законную силу явиться в территориальный орган уголовно-исполнительной системы.

Срок отбывания основного наказания ФИО3 исчислять со дня прибытия в колонию-поселение с зачетом времени следования к месту отбывания наказания, а также с зачетом в соответствии с п. «в» ч. 3.1 ст. 72 УК РФ в срок лишения свободы времени его задержания и содержания под стражей в связи с данным делом в период с 9 сентября 2019 г. по 6 марта 2020 г. включительно из расчета один день за два дня отбывания наказания.

Меру пресечения в отношении осужденного ФИО3 - подписку о невыезде и надлежащем поведении, до вступления приговора в законную силу оставить без изменения.

Гражданские иски потерпевших С. Б., С. Г., Т. З. и С. Е. удовлетворить частично, взыскать с Федерального казенного учреждения «Управление финансового обеспечения МО РФ по Ставропольскому краю» за счет денежных средств, выделяемых войсковой части №00000, в счет компенсации морального вреда в пользу:

- С. Б. и С. Г. – по 700 000 (семьсот тысяч) рублей; 

- Т. З. и С. Е. – по 300 000 (триста тысяч) рублей.

В остальной части исковых требований на сумму 14 000 000 рублей - отказать.

По вступлении приговора в законную силу вещественные доказательства по делу, поименованные на л.д. 34-35 т. 28 – уничтожить; поименованные на л.д. 170 т. 20, л.д. 205 т. 25, л.д. 139 и 190 т. 27, л.д. 21 т. 28, а также признанные таковыми в ходе судебного заседания укрывочный чехол (тент) от КШМ № 301, журналы, рабочие тетради и книги учета войсковой части №00000 – передать по принадлежности соответственно ФИО3, К. А.Д. и в войсковую часть №00000.

Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в судебную коллегию по уголовным делам Южного окружного военного суда в течение 10 суток со дня постановления приговора.

В случае направления уголовного дела в судебную коллегию по уголовным делам Южного окружного военного суда для рассмотрения в апелляционном порядке осужденный вправе ходатайствовать о своем участии в заседании суда апелляционной инстанции, поручить осуществление своей защиты избранному им защитнику, отказаться от защитника либо ходатайствовать перед судом апелляционной инстанции о назначении ему защитника.

Председательствующий С.В. Браславцев